БИБЛИЯ - Синод

 

© 2006-2009 Дискуссионный Клуб ДВА

 

               Рассказы, эссе

Дмитрий Корнеенко 

Мои преступления в качестве старейшины

 Присутствуя на последних правовых комитетах в качестве старейшины, я предпочитал служить секретарем. Меньше вопросов задавать приходится. Ведь это унизительно спрашивать: трогал ли за грудь брат сестру, в каких позах они зажимались, почему они вообще не любят Бога? Я стал жутко ненавидеть эти вопросы: как можно добиться у одного холостого брата, которого мы собираемся рекомендовать на служебного помощника, признания, что все последние, уже ставшие редкими рецидивы мастурбации не сопровождаются эротическими фантазиями. Да назначили мы его СП, но как жить после такого. Лучше уже фантазии, чем такие пытки. Да первое время, как стал старейшиной, признаюсь, я сам грешил этим же циничным следовательским подходом. Будучи молодым, немного зазнавшимся, я осмеливался задавать эти вопросы, вторя руководству учебника и примеру других старейшин. Одно я точно не переносил: издевательские аналогии с разными грехами. Ну покурила сестра, но как можно вгонять ее в краску, сравнивая ее курение с блудом, мол, одна выкуренная сигарета – сродни новому половому партнеру. Как брату, который на комитете говорит, что журнал “Пробудитесь” в нравственных вопросах для него не авторитет в отличие от “Сторожевой Башни”, заявлять, что он предатель Бога. И т.д.

Еще я терпеть не мог атмосферы правовых комитетов. Человеку порядочному и так тошно от совершенного, а тут три взрослых мужика, ряженные в костюмы, как положено, добивают его изощренными средствами: то устраивают допрос с пристрастием: мол, не все говоришь, братец, то ожидают нечеловеческого раскаяния. Мои когда-то близкие мне старейшины из Орши могли попросту сказать, что сестра еще недостаточно унижалась для раскаяния. И исключить после такой оценки раскаяния. Любая попытка здраво рассуждать – не то, чтобы отказываться от своей вины, но не брать лишнего – воспринималась исключительно как непризнание вины: все такие попытки трактовались исключительно в духе поступков Адама и Евы.

И потом этот глупый подход: раскаяние непременно должно сопровождаться поступками, возмещающими степень греха. В этом зерно здравое есть, конечно, но для старейшин, влюбленных в инструкции больше, чем в своих жен, это правило превращалось в кнут садизма. Как им доставляло удовольствие заставлять так называемых грешников идти и признаваться другим, что они СИ, что совершили нечто ужасное и повторять этого не намерены – это в случае измен или других подобных поступков. Последний раз, когда я испытывал за других такое чувство неловкости и смущения, наверное, было в детском саду, когда воспитатели подобное требовали от детей.   Но мы же обращались так со взрослыми. Это не исправление. Это иллюзия раскаяния. Как только вырисовывалась картина того, что человек соглашается на все требования старейшин, те ликовали от счастья, что помогли грешнику избавиться от угрозы потери Божьего расположения.  Пронюхав такой бессмысленный характер ритуала, некоторые находчивые братья и сестры начинали разводить старейшин по полной. С одной сестрой, которая призналась, что провела ночь с мужчиной, провели комитет. Во время первой встречи, на которой решался вопрос о снятии первых ограничений, она сказала, что пошутила. Ничего подобного, то есть блуда, не было. И оказалось, что так. Провели новый комитет, за развод старейшин. Ничего, она до сих пор в собрании. Главное, выждать момент, когда необходимо сказать ожидаемое. А молодой брат в течение года четырежды побывал на комитете и все отмалчивался. За курение там, за выпивку. В трех случаях молчание его воспринимали за исключительное раскаяние. А он выходил после комитета, исчезал из поля зрения пастырей и смачно так закуривал.

Даже на комитеты последние я ходил в свитере. За что получал втык от председательствующего. Но хоть что-то хорошего мог сделать. Сейчас я, конечно, понимаю всю ответственность своего участия в таких преступлениях, как правовые комитеты. Я уверен, что те, комитеты, на которых присутствовал я, никак не помогли никому. Только усугубили проблемы. Порядочные разочаровались и потеряли доверие к пастырям, а кому дела нет до своей греховности, получили очередной опыт, как дурачить старейшин.

На этой почве стали рождаться стихи, разграничивающие понятия, которыми так смело разбрасываются старейшины.

 

                                           Приговор Совести

 

В сраженьях фору ты давал Стыду,

Неведомо, чем он прельстил тебя,

Я Совесть, и причину я найду,

Всей этой дискриминации меня.

 

Я женщина – в этом вся причина?

Аргумент феминизма первым всплыл,

Да нет, не маскулинная личина,

Этот архетип свет мне не пролил.

 

Хоть он мужчина, но он даже не  мужик, 

Стыд сдаст тебя со всеми потрохами,

Чуть рядом Стыд, и красный, алый прям ярлык,

Покрывает тебя всего с ушами.

 

А если ты не разоблачен, то он тебе не гость,

Корыстно дружелюбие его,

Способен больно сделать в кость,

Злорадством рукопожатие полно.

 

Тогда же в чем секрет?

Мне непонятен выбор твой,

Чем так приятен со Стыдом обед?

Тем, что он недолгий и пустой? 

 

Возможно, в том, что боль, которой автор он, 

Гораздо легче и слабей моей,

Моя способна проникать сквозь сон,

Сквозь хладнокровие и бессердечие людей.

 

Она тебя лишает аппетита, 

а Стыд его лишь нагоняет,

Боль Стыда бывает лишь сердита,

Моя же изнуряет, бьет, пугает.

 

Моя безжалостна, упряма,

Она надолго – разлуку с ней не жди,

С ее приходом не спасает даже мама,

Лишь изнуренье духа отчасти злобу облегчит.

 

Я Совесть, ты можешь считать меня презренной,

Ты можешь уши затыкать,

Возню со мною оценивать хоть бренной,

Стыду меня предпочитать.

 

Но если я в тебе сижу хоть где-то,

Хоть спрятана в чулане памяти твоей,

Пущай присутствия нынешнего нету,

Из детства выплыву скорей.

 

В вине меня ты не потопишь,

Объятья женщины бессильны здесь,

Ничем меня ты прогонишь,

Хоть ты в гробу – я есть.

 

Жди палача, жди смертной казни,

И никакой амнистии тебе,

Я разорву тебя на части,

А после со Стыдом сожгу в огне.

 

E-mail автора: kordv@tut.by