БИБЛИЯ - Синод

 

© 2006-2009 Дискуссионный Клуб ДВА

 
 Христианская апологетика
 Вероучения Свидетелей Иеговы

Дмитрий Корнееко

Зачем игнорировать притчу о добром самаритянине? (Луки 10:29-37)

Эта притча имеет место только в Евангелии Луки, но, думается, никто не станет оспаривать ее достоверность, принадлежность ее авторства Христу.

Признаюсь, осмеливаясь писать об этой, как и о предыдущей притче (о разделении на овец и козлов), я испытываю некоторый страх. Поскольку прикасаюсь к многозначительному смыслу христианства вообще и поскольку однозначно в связи с этим накладываю на себя высокие нравственные требования. Но даже такая высокая ответственность не сковывает мое желание подробно, в той мере, в какой сейчас это доступно, извлечь из этой притчи смысл, который, возможно, Христос пытался в нее вложить.

Удивительно, как СИ не сделали из этой притчи очередной образный пример, разъясняющий структуру христианства. Наверное, потому как в патристике уже была сделана такая попытка. Ученики Лопухина сообщают: Отцы и учители Церкви отдельным пунктам этого рассказа о милосердом самарянине придавали особый таинственный смысл. Так "человек некоторый" по их толкованию - это Адам, Иерусалим - рай, Иерихон - мир, разбойники - демоны, священники - закон, левит - пророки, самарянин - Христос, осел - тело Христово, гостиница - Церковь, хозяин - епископ, два динария - Ветхий и Новый Завет, возвращение - второе пришествие (см., напр., у Феофилакта). Таким образом, по толкованию Отцов Церкви, здесь изображается подвиг Воплотившегося Сына Божия, поднятый им для спасения человеческого рода. (Подробное раскрытие этой мысли см. у Тренча. Притчи Господа нашего Иисуса Христа изд. 2-е с. 268-272).

Конечно, такой вариант в силу недоказательности остался в прошлом. Ведь и притча эта совсем не притча в традиционной речи Христа. Притчи, как правило, нуждались в объяснении содержащегося в ней в виде аллегории смысла. И пытливые ученики, набравшись терпения, подходили к Христу и ожидали от него объяснения. Притча же о самаритянине не требует такого подхода. Лука не пытается приписать ей аллегорический характер.

Попытки отыскать объяснение этой притчи в литературе СИ меня не удивили. И не потому, что я с определенной степенью предвзятости исследовал публикации ОСБ и вроде как подтвердил свои умыслы. Нет, я просто помнил, что в своих речах в бытность свою братом также спекулировал на этой притче, используя не ее смысл, а оторванную от ее содержания методику Христа приводить наглядные примеры в своем обучении. Я не поленился и просмотрел все упоминания об этой притче в публикациях, изданных в период с 2000 года по 2008 год. Вот результат: из всех 46 случаев, когда приводится какая-никакая ссылка на притчу, только 25 посвящены непосредственно идее сострадания и добра, 11 – посвящены грамотной педагогической технике Христа, остальные случаи – совершенно не связанные со смыслом притчи: то сообщается, что в тогдашней Иудее также творился грабеж, то приводится упоминание о том, что Лука как врач не случайно подробно описал способ лечения ран и тому подобное.

Рассмотрим те 25 случаев, которые направлены на объяснение смысла притчи. Как правило, они содержат лоскутки смысла притчи. Если в одном месте рассматривается то, что притча учит оказывать реальную помощь, то почему-то такая реальная помощь ограничивается подвозом пожилых и немощных на встречи собрания и осуществлением ремонта в квартире вдовы. Не более. Это повторяется в нескольких местах. Словно, других способов и нет. То ли фантазия небогатая у членов Писательского комитета, то ли и впрямь умы теократического начальства считают допустимыми в среде собрания только такие средства добродетели. Хотя я, помнится, читал о других повседневных способах помощи друг другу, но как-то не в связи с этой притчей.

Другие места посвящены тому, что христианская любовь распространяется на всех, преодолевая национальные, социальные и религиозные границы. Чем не замечательная попытка усмотреть в притче глубокий и важный смысл? Но читаешь дальше и расстраиваешься: если любовь не ограничена объектом действия, то ее надо ограничить способом проявления. Оказывается с любовью нельзя переусердствовать, нельзя сдружиться с людьми, не разделяющими взглядов “верного и благоразумного раба”. В итоге преодоление всех упомянутых границ обрезается тем, что любовь в таком случае находит наибольшее выражение в распространении благой вести. Просто обидно, зачем нужен такой рваный смысл. И потом приводятся наряду с некоторыми местами из Нового завета (не впрягайтесь в неравное ярмо с …) места-аналоги из ВЗ. Но ведь Христос и пытался этой притчей преодолеть эту ограниченность не только понятия “ближний”, но и ограниченность проявления любви к ближнему. Ограниченность, которая вроде как сквозила из ВЗ. Ведь законник, который спрашивал Христа, знал все эти отрывки из ВЗ. Он знал, что оказание помощи язычникам возможно только в случае прозелитизма этих самых язычников. И, СИ, минуя притчу Христа, выводят тот самый опосредованный ветхозаветный смысл. Зачем?

Или статьи, посвященные тому, как надо поддерживать соседей, интересоваться их жизнью, помогать им. Ведь хорошая попытка придать идее притчи этот нужный смысл повседневных добрых дел. И опять иллюзия тает, когда понимаешь, что эти все добрые дела оказываются заискиванием перед соседями с целью очередного благовествования. Где это в притче Христа? Тогда, по идее, самаритянин после оказания помощи иудею должен был дождаться его выздоровления и начать вещать ему о своей синкретической вере, объединяющей веру в единого Бога и представление о пантеоне языческих богов.

Или упоминания, где описываются случаи, когда братья и сестры откликались на призыв и помогали в местах, потерпевшим те или иные стихийные бедствия. Ведь помогали не только “своим по вере”, но и всем, кто попал в беду. Или упоминания о том, как некоторые СИ в годы Холокоста скрывали евреев от неминуемой гибели, рискуя собственной жизнью. Ведь это случаи, заслуживающие восхищения и восторга. Но опять все портит Сторожевая башня, заявляющая, что это все отличительный признак тех, кто признал “верного и благоразумного раба” и потому принадлежит к народу, пользующемся статусом богоизбранного. Ведь Христос продемонстрировал в притче значение фразы, сказанной в Нагорной проповеди: Когда даёшь дары милосердия, не труби перед собой, как это делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы их прославили люди.

Уверяю вас, я разочаровался изучением притчи с помощью публикаций ОСБ не потому, что хотел разочароваться. Я питал надежду, что найду хоть какие-нибудь старания в какой-нибудь малозначительной статье извлечь из притчи не обрезанный, не ограниченный ни чем смысл повседневных добрых дел. И кое-что все же нашел.

Во-первых, притча учит, что добрые дела нужно оказывать любому, кто сейчас находится с нами рядом и в них нуждается. Эту мысль приводит параллельное место в НМ к последней части фразы в Луки 10:32 – это Пр.29:10: Не оставляй своего друга и друга своего отца и не входи в дом брата в день, когда у тебя беда. Лучше сосед вблизи, чем брат вдали.

Во-вторых, Иисус не случайно отвергает саму постановку вопроса. Он после притчи задает вопрос законнику, на который предполагается ответ: “Нельзя дать определение, кто человеку ближний, можно лишь самому быть ближним” (Н. Greeven, в комментарии Кузнецовой). Попытку усмотреть эту мысль я обнаружил в книге «Приближайся к Иегове»: Заметим также, какой вопрос задал Иисус в конце истории. Он побудил взглянуть на слово «ближний» с другой стороны. Законник в сущности спросил: «Кому я должен оказывать любовь как ближнему?» Иисус же задал ему встречный вопрос: «Как ты думаешь, кто из этих троих стал ближним?» Иисус обратил внимание не на того, кому было оказано милосердие, а на того, кто оказал милосердие, на самаритянина. Истинный ближний сам ищет возможности проявить свою любовь к другим людям, невзирая на их происхождение.

Мне думается, что некоторым СИ достаточно и таких скудных объяснений притчи, чтобы уловить ее смысл и жить в согласии с ним. А кому-то доступно это понимание даже без этих комментариев. Мое нахождение в собрании убедило меня в этом.

Но теперь о главном, 3-м смысле притчи. Не то, чтобы неудобном для теологии СИ, но даже разрушительном для нее. И поэтому, наверное, Сторожевая башня так позволяет обращаться с притчей о самаритянине. Прежде всего, публикации ОСБ умаляют значимость притчи, утверждая, что притча эта – урок о сострадании, пример того, как Иисус, а значит и Отец понимают, что такое милосердие. Но ведь утверждать так – это сродни тому, чтобы заявить, что Солнце – одна из звезд нашей галактики, световые лучи которой греют нашу Землю. Понимаете, смысл христианства сознательно стирается, потому как он не соответствует пониманию смысла христианина в концепции Сторожевой башни. Как вам, к примеру, такое: Притча Иисуса показывает, что на самом деле праведен не тот, кто лишь исполняет законы Бога, но тот, кто еще и отражает Божьи качества (w98 01.07 c.31). Но ведь притча и предназначена для того, чтобы преодолеть эту косность представления о законе: отныне, как учит Иисус, наступает торжество «царского закона» любви над всей практикой формализованного ритуала, предписанного законом Моисея и вообще каким-либо религиозным законом. Иисус не случайно использовал образы левита и священника, воздержавшихся оказать помощь соотечественнику, оказавшемуся в беде, из опасений, что окажутся церемониально нечистыми. Иисус подчеркивает образом самаритянина, что отныне не тот или иной символ веры, не какой-нибудь катехизис или “образец здравых слов”, не соблюдение тех или иных обрядов и действий “священного служения” представляют нечто ценное, но проявление повседневной любви, которая не никак не подсчитывается, никак не афишируется и т.п. Это ключевой смысл христианства и был привлекателен для тех людей, кто стал первыми христианами. В нем заложено все, чему Иисус учил. Ведь он не устраивал религиозных полемик, за исключением тех случаев, когда было нужно поставить на место всех этих законников и фарисеев. Не вводил обязательством для готовности человека к крещению признания целого свода учений: является Бог Троицей или не является и других иже с ними. Все, что требовалось от человека в сфере убеждений – это признание Христа. Новый смысл священного служения не носил ритуального оттенка, он не был возвышен над повседневностью, не был «отделен» от всего несвященного, как это любезно определяется в публикациях ОСБ. Все письма апостолов, особенно письма Римлянам, Иакова, Евреям призваны не внести новую, так сказать облегченную, ритуальную практику поклонения “в духе и истине”, а продемонстрировать, что поклонение Богу заключается исключительно в делании добра, при чем “правая рука не знает о милосердных делах левой руки”. Ведь тогда становятся понятными отрывки: Ведь свод законов «не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не желай чужого», как и любая другая заповедь, сводится к одному: «Люби ближнего, как самого себя». Любовь не делает ближнему зла, поэтому любовь — это исполнение закона (Рим.13:9,10) или Поклонение, чистое и неосквернённое в глазах нашего Бога и Отца, заключается в том, чтобы заботиться о сиротах и вдовах в их бедах и хранить себя незапятнанными миром (Иакова 1:27).

Большинство комментаторов также видят именно этот смысл христианства, обрисованный притчей о добром самарянине.

Вот фрагмент комментария Баркли:

Ведь не нова истина, что ортодоксальные верующие часто проявляют больше интереса к догме, нежели к оказанию реальной помощи, и что презираемый правоверными, истинно любит ближнего. В конце концов судить нас будут не по нашему вероисповеданию, а по жизни, которую мы ведем.

Схожий смысл видит Дарби:

Ответ Иисуса показывает ту моральную перемену, которая состоялась с привнесением благодати - посредством проявления этой благодати в человеке, собственно в Его Личности. Наши отношения друг с другом ныне соизмеряются тем божественным началом, что присутствует в нас, и это начало есть любовь. Перед законом человек давал себе оценку в соответствии с той значительностью, которую он мог придать себе, что всегда есть противно любви. Плоть, лелеемая подле Бога, нереальна и не связана с приобщением к Его началу. Священник и левит прошли стороной. Презираемый же миром самарянин не спрашивал о том, кто его ближний. Та любовь, что была в его сердце, делала его ближним по отношению к каждому, кто оказывался в нужде. Именно это творил Сам Бог во Христе; но тогда правовые и телесные разграничения стирались, вытесняемые этим правилом. Любовь, действовавшая в согласии со своими собственными побуждениями, обрела возможность проявить себя в нужде, что родилась раньше ее.

И то же самое у Лопухина:

В рассказе о милосердом самарянине Господь имел целью показать законнику "на великую бездну, разделяющую знание и действия, на то, как мало отвечала самая жизнь его нравственному понятию о любви к ближним" (Тренч с. 274). Тот, кто спрашивал: "кто мой ближний?" кто желал для себя предварительно полного изложения обязанностей к ближнему, тот обнаруживал тем самым, как мало он понимает любовь, сущность которой состоит в том, что она не знает никаких пределов, кроме своей невозможности идти далее (там же с. 261).